Информационный портал Советского района г. Новосибирска
Ежедневное интернет-издание Советского района г. Новосибирска. Самые свежие новости. Полная картина новостей и основных событий района.

История русской революции: между наукой и эрзац-наукой

Want create site? Find Free WordPress Themes and plugins.

В канун столетия октябрьской революции вышла новая монография доктора исторических наук Владислава Кокоулина «Белая Сибирь: борьба политических партий и групп (ноябрь 1918 – декабрь 1920 гг.)». Учитывая возросший интерес читателей сайта к истории Русской революции и к тем историкам, которые ее пишут, мы попросили Владислава Геннадьевича ответить на ряд вопросов.

– Владислав Геннадьевич, публикация вашей новой монографии была специально приурочена к празднованию столетия Революции?

Нет, это вышло случайно. Книга о политической борьбе в период колчаковщины завершает серию моих монографий, посвященных Февральской и Октябрьской революциям, Гражданской борьбе в Сибири и на Дальнем Востоке. Я начал изучать эту интересную военно-революционную проблематику в 1993 году и вот сейчас, 24 года спустя, могу считать свою работу оконченной.

– Но так ли уж интересна эта проблематика? Я имею в виду не для профессиональных историков, а для более широкого круга современных потребителей исторической литературы. Или же ваша книга рассчитана только на специалистов?

Монография – сугубо научный жанр. Ученый обобщает свои, как правило, многолетние исследования в монографии, предназначенной, в первую очередь, коллегам-специалистам. Но исторические труды не обязаны быть скучными. Ведь история – увлекательна сама по себе.

Мне порой ставят в упрек обилие цитат, занимающих иногда довольно большой объем. Один критик даже подсчитал точное соотношение авторского текста и приводимых мною документов. Я согласен: можно было бы пересказать эти документы своими словами. Но тогда потеряется  живость изложения, исчезнет колорит эпохи, не прозвучит подлинная речь исторических персонажей, о которых идет рассказ.

В мировой историографии известен такой жанр научной литературы, как документальное повествование, когда исследователь излагает материал, используя текст подлинных источников. Мы же привыкли к другой научной стилистике, представленной длинными, занудными текстами, читать которые даже специалисту невыносимо скучно.

– Вам ставят в упрек не только обилие цитат, но и обилие монографий. Как можно за короткое время написать такое количество научных работ?

Восемь монографий за четверть века работы – вы считаете много? Забавно, что этот упрек я слышу от людей, которые за те же четверть века «разродились» одной-единственной монографией, как правило, перелицованной из кандидатской диссертации, либо вообще не написали ни одной монографии. Но при этом они слывут «крупными специалистами» по истории революции и гражданской войны в Сибири. Вы не находите это смешным?

– И все-таки, в чем же секрет вашей необычайной научной продуктивности?

Как поступает ученый-историк, преподающий в вузе, где учебная нагрузка непрерывно растет? Он «выбивает» себе командировку в свободное от занятий время на неделю-другую и едет в нужный архив. Там он сможет изучить, в лучшем случае, несколько дел и, если сильно повезет, найдет пару интересных документов. Потом вернется домой и опубликует статью. На следующий год повторится то же самое. А, может, и не повториться, потому что в следующем году у него может не оказаться свободного времени или не будет денег на командировку. Тогда, чтобы продемонстрировать свои научные достижения историк начнет публиковать статьи «близняшки», в которых на разные лады пересказывается одно и то же. Либо до бесконечности будет мусолить общеизвестные источники, претендуя на их «новое» прочтение. Конечно, сотрудники академических институтов находятся в лучшем положении, но почему-то и они действуют подобным же образом.

При такой постановке дела научная продуктивность будет близка нулю. Понимая это, я организовал свою работу иначе. Вместо того чтобы устраивать кратковременные «набеги» в архивы, разбросанные по всей стране, я прочно «оседал» в каком-то одном регионе. За пару лет мне удавалось изучить по своей теме весь архивный материал данного региона и на этой базе написать отдельную работу. Так появились монографии о политической борьбе и повседневной жизни в годы революции и Гражданской войны в Забайкалье и на Дальнем Востоке, на Алтае, в Томске, в Омске, в Новониколаевске, в Поволжье и Урале. А теперь вышла, завершающая весь этот цикл монография о политической борьбе в колчаковской Сибири.

Благодаря такому «тотальному» способу изучения архивов, я собрал уникальную базу исторических материалов, на основе которой могу теперь отшлифовывать свои научные концепции.

– Как сильно изменились представления историков о революции и Гражданской войне за годы, прошедшие с момента распада СССР?

Теперь мы знаем намного больше. Изучена и опубликована масса новых документов, хранящихся как в российских, так и в зарубежных архивах. Последовательность событий и их взаимосвязь выявлены достаточно хорошо. Гораздо хуже обстоит дело с пониманием процессов, которые имели место во всей России, а также здесь в Сибири в 1917 – 1922 годах.

Отказавшись от «исторического материализма», некоторая часть наших коллег скатилась в методологическом отношении к донаучной архаике. Сорок лет назад они сочиняли чепуху про якобы имевшее место «социалистическое строительство» в сибирской деревне в годы гражданской войны и при помощи вульгарного «классового анализа» обосновывали неизбежность победы большевиков. Теперь они сами и их ученики повторяют перлы белогвардейской эмигрантской публицистики, сводя причины поражений контрреволюции к «ошибкам», допущенным таким-то военачальником или таким-то политиком. Дескать, если бы не эти «ошибки», то белые бы победили. Та же чепуха, на мой взгляд, но с обратным знаком. Я называю такие работы эрзац-историей. По всем формальным признакам их не отличить от подлинных научных текстов, но в действительности это глубокая архаика, безнадежно далекая от современных методов научно-исторического исследования.

– А разве история – наука? В наши дни многие полагают, что история это набор субъективных мнений, более или менее талантливо изложенных различными авторами. Вы с этим не согласны?

История, безусловно, наука, хотя и обладающая спецификой. Даже такой серьезный современный критик исторического познания как Франклин Анкерсмит признает необходимость различать научно установленные исторические факты и их интерпретацию. Причем, интерпретация фактов не может быть абсолютно произвольной, если мы говорим о научном подходе к изучению прошлого. Всегда можно отличить: имеем ли мы дело с научным анализом или с его имитацией.

К примеру, в одной современной работе на основе большого корпуса источников делается вывод о том, что внутренняя политика меньшевистско-эсеровских и белых правительств Сибири была намного эффективнее внутренней политики большевиков. Но когда начинаешь разбираться, то выясняется, что автор принял бумаготворчество чиновников за реально проводимый политический курс. Людям надо было как-то оправдать свое положение в правительственных структурах, и они строчили бумагу за бумагой. Никто не думал исполнять, а скорее всего, даже не читал эти документы. И вот сейчас ворох ненужных бумаг попал в руки историка, наивно принявшего досужие фантазии бюрократов за нечто реальное. Такие ошибки порой случаются, но их легко обнаружить.

– Давайте поговорим о другом. Год назад вы опубликовали статью под названием «Гуманитарная катастройка в НГУ». Речь шла об объединении трех факультетов (истории, филологии, журналистики) в один Гуманитарный институт. Чем была вызвана такая резкая критика?

По замыслу Наблюдательного совета НГУ целью образования Гуманитарного института являлось повышение научного вклада представителей гуманитарных наук в общую «копилку» университета, борющегося за вхождение в ТОП-1        00. Мы, естественно, ждали, что руководством института будет предложена детальная программа достижения заявленной цели, но были крайне разочарованы, когда эта программа была, наконец, озвучена. Думаю, не только мне одному она показалась, мягко говоря, «сыроватой». Быть может, моя реакция в тот момент была чересчур эмоциональной. Ну что ж, давайте подождем еще какое-то время и посмотрим на результаты.

– Не могу не спросить вас о выборах президентов РАН и СО РАН. Как вы оцениваете их итоги?

Уже хорошо то, что эти выборы состоялись. Закончился период мучительной неопределенности. Программа академика Александра Сергеева, избранного президентом РАН, выглядит очень убедительно, как, впрочем, и программа нового Президента СО РАН Валентина Пармона. Теперь дело за их реализацией.

Меня, как эксперта РАН, в первую очередь интересует рост влияния Академии на научную деятельность подведомственных институтов в плане оценки и отбора новых перспективных направлений научных исследований. В силу объективных причин, как справедливо указывает Александр Сергеев, у государства нет возможностей обеспечить равномерное и поступательное движение всего «фронта» фундаментальной науки. Отсюда вывод: надо сконцентрировать имеющиеся ресурсы на тех направлениях фундаментальных исследований, которые позволят сохранить и укрепить наши позиции на мировом уровне. Это касается, в том числе, организации деятельности гуманитарных институтов.

– Вы сказали, что с публикацией новой монографии работа, занявшая у вас 24 года, завершена. Чем думаете заниматься дальше?

Историк всегда найдет, чем ему заняться. В данный момент я разрабатываю совместно с рядом коллег-гуманитариев новый исследовательский проект, рассчитанный на длительную перспективу. Речь идет об относительно новом направлении междисциплинарных исследований, получившем в англосаксонской традиции название «Global History». Не хочу заранее раскрывать деталей проекта, так как сейчас мы ведем поиск источников его финансирования, что в условиях сокращения расходов на научные исследования, далеко не просто. Но по характеру я оптимист и верю, что терпенье и труд все перетрут.

 

Интервью подготовил Антон Никифоров

Did you find apk for android? You can find new Free Android Games and apps.
Вам также может понравиться