Хабаровский ТЮЗ: сироты с родителями


Спектакль Хабаровского ТЮЗа «Сироты» прошёл в Новосибирске 22 мая в рамках IV театрального фестиваля «Ново-Сибирский транзит». Необычная постановка в подземном переходе удивила зрителей своей интерактивностью, а также быстрым перевоплощением главной и единственной героини.

Хабаровский театр4

Спектакль «Сироты» режиссёра Константина Кучикина поставлен по одноименной пьесе Артема Материнского. Постановка сразу начинается с интерактива. Некий голос автора в спектакле Михаил Тычилин предлагает зрителям бросить в емкость выданные на входе шарики: оранжевый — за наличие мата в спектакле, белый — против. Противников нецезурной лексики набирается не более 10, и даже после громогласного вопроса о категоричном непринятии мата зал молчаливо соглашается с его наличием.

— По закону о мате мы не можем материться со сцены. Но мы и не в театре! — радостно утверждает Михаил. Именно он объясняет, что будет происходить на «сцене»: приёмная мать через суд пытается добиться прекращения усыновления над дочерью Катей. Она утверждает, что не справляется с обязанностями матери и просит освободить её от приёмной дочери по причине длительного асоциального поведения на фоне органического поражения мозга ребёнка. Вместе бывать на беседах мать и дочь отказываются.

Хабаровский театр

К зрителям выходит та самая мать (Светлана Мальгина), которую прямо на сцене гримирует парикмахер (Наталья Мартынова). Замотав героине лицо скотчем, она словно состаривает её сразу на несколько лет. Мать начинает жаловаться: с дочерью слишком тяжело. Ну и пусть, что она как-то вызвала ей скорую, вытащила из лужи блевотины и крайне беспокоилась в этот момент. «Мне нужен с ней развод!» — твёрдо подытоживает мать. Ощущение, что она рассказывает это всё не социальному работнику, суду или самой себе, а нам, зрителям. «Будьте здоровы!» — желает она чихающему в первом ряду и невозмутимо продолжает жаловаться на тяжкую долю.

Парикмахер гримирует маму Кати в самые разные образы: рафинированная барышня с сигаретой, которая нежно вспоминает, как вмазала своему ребенку, интеллигентная женщина на грани истерики, старуха, гнусавящая женщина-футляр… Перед тем, как увидеть все эти ипостаси, та же Светлана Мальгина самостоятельно перевоплощается в Катю: переходит на мат, сдирает скотч, сбрасывает «взрослую» одежду и всё, что делает ее похожей на образы матери. «Я ее люблю, а она меня нет», — спокойно поясняет она.

Хабаровский театр2

В течение этих монологов мы узнаем, что Катя с 12 лет спала с мужчинами, чем приводила в ужас свою приёмную маму. При этом у 15-летней девочки есть свои принципы: она сочувствует своему парню, которого могут посадить, и считает наркотики самым большим грехом. В то же время мать утверждает, что у них с дочерью был контакт, они засыпали вместе, а она старалась контролировать благополучие своего ребёнка. То есть, выходит, что никто не виноват и виноваты все. Катя неотделима от матери во всех смыслах: они обе не слушают друг друга, обе допускают ошибки. Катя срывает с себя всю «взрослую» мишуру, все шубы и парики, но она не становится другим человеком. Она — отражение своей матери, она принимает её линию поведения и следует ей. Мать на время отправляет надоевшую дочь в приют, не ведет к психологу после изнасилования, обливает водой прямо в одежде за капризы. И, как говорит Катя, «я зашипела на неё изнутри» – так и пропадает пресловутый контакт и строится новая линия поведения.

Вроде бы история кажется очень далекой: не каждый брал ребенка из детдома, вёл его к гинекологу в 12 лет и отдавал в «психушку». Но в перерывах между перевоплощениями где-то в углу другая мама (Евгения Колтунова) разговаривает со своей дочерью по скайпу. Перед звонком она задумывается, видимо, вспоминая свои мысли несколько лет назад:

— Когда-нибудь у меня родится сын, и я скажу ему, что нужно учиться. А потом ко мне придет 30-летний программист с морщинами на лице и скажет: чем ты думала, мама? <…> Психотерапия займет пять лет.

Болтая с маленькой дочкой, эта мама что-то недоговаривает: она, безусловно, скучает по ребенку, но почему-то отдает его бабушке с дедушкой, с которыми общается сквозь зубы. Она говорит, что шум в её квартире — это всего лишь голоса из форточки, но нам начинает казаться, что там реально кто-то есть. Она отдаёт дочь своим родителям — не в приют, но всё же — от себя. Видимо, в личных интересах мать отдаляет её, отстраняется от воспитания. «Родители уродуют своих детей», — говорил в одной из серий доктор Хаус. И даже более мелкий на вид поступок — не физический удар, а моральный, — может привести ребенка к психотерапии, которая займет пять лет.

«Сироты» — это, скорее, театральная зарисовка. Она не делает конкретных выводов, не указывает, как поступить. Она напоминает, что любой родитель несет колоссальную ответственность за дочь или сына, за каждый свой шаг. Одно грубое слово, один удар за случайный проступок может зажечь искру непонимания, которая в спектакле догорела до суда. Да, ошибок избежать невозможно. Но возможно прислушиваться друг к другу — в этом солидарны и драматург, и режиссёр.

Алёна Литвиненко

Фото Фрола Подлесного


comments powered by HyperComments


Оставьте комментарий: